Великолепнейшие скульптуры, перед которыми я стоял в немом изумлении, совершенные по целесообразности и пропорциям здания, хитроумные инженерные сооружения, основанные на не известных мне принципах, - их обломки, быть может, до сих пор обращаются вокруг Марса по непредсказуемым орбитам, дожидаясь грядущих исследователей...

Катастрофа, хотя я и наблюдал ее в иррациональном измерении, не прошла для меня бесследно, и это единственное, что, вроде бы, опровергает мое сумасшествие. Через несколько часов я почувствовал слабость, тошноту, головную боль и объяснил их эмоциональным шоком. Но врач экспедиции поставил поразивший его диагноз: "лучевая болезнь", к счастью, в легкой форме.

Я прошел курс интенсивной терапии и был списан на Землю.

Меня послали в санаторий, там окружили непривычной заботой. А я чурался общества, стремился к одиночеству, словно закоренелый мизантроп. Но я не был им. Во мне говорил инстинкт самосохранения. Общаясь, можно выдать себя, проявить ненароком свою "неполноценность".

Воспоминания сохраняли свежесть. Я мог бы в деталях описать одежду марсиан, рассказать об их обычаях, пристрастиях, образе жизни.

Будучи потусторонним наблюдателем, я видел и слышал все, что хотел. Это не было "подглядыванием в замочную скважину". Мы слишком различны, чтобы смущать или стесняться друг друга. Хотя и во многом схожи. Добавлю, что для марсиан меня не существовало. Я был словно бесформенное мимолетное облачко или дуновение ветерка. Ничто во мне не привлекало внимания. Возможно, я все время находился в их вчерашнем дне и наблюдал не настоящее, а успевшее миновать?

Я всерьез рассуждаю об этом. Иногда как о происходившем в действительности, но чаще как о навязчивом бреде, правдоподобно ее подменявшем.

Самое умное было бы сочинить фантастический роман. Жаль, что я не умею сочинять романы. И вообще не умею сочинять. Кажется, я ровным счетом ничего не умею...