- Покажу, - говорю я.

- Спасибо. Я пойду, мне надо быть с ним. Ты стань в дверях, кивни, если она придет.

- Хорошо.

Галя возвращается в комнату.

И почти сразу по нервам бьет музыка. Кто-то включил магнитофон.

Моцарт, "Реквием". Скоро вынос.

А мне вспоминается поездка в М. - командировка из тех, что "письмо позвало в дорогу". "Давай съезжу", - сказал я Олегу (редактор был в отпуске, и в редакции царила казацкая вольница), когда Ножкин, выудив это письмо из почты, явился ко мне. "Я бы и сам, - горячился он, - но я вроде как лицо заинтересованное..."

В письме шла речь о памятнике, поставленном в М. не пришедшим с войны односельчанам. (Толя, помню, показывал фотографию: стела с именами, Вечный огонь; там, на стеле, четверо Ножкиных увековечено.) Вскоре после открытия памятника сменился директор местного совхоза. Он начал с возведения нового здания дирекции, естественно, в центре села. Во время строительства газовую магистраль перенесли в сторону, и памятник остался без Вечного огня. "Нет труб", - сказал директор пришедшей к нему депутации.

И вот я поехал. Выхожу из автобуса и вижу... Ножкина! Чудеса в решете!

- А я, - говорит он, - взял три дня без содержания. Старикам моим крышу надо помочь залатать.

Вместе идем к дирекции. Проходим мимо памятника. В чаше Вечного огня стаканчик из-под мороженого.

- Нет труб, - разводит руками директор. - Нет, и все тут!

Он собирается в город на совещание, требует от своего экономиста какую-то справку, ему не до нас. Он непробиваемо уверен в себе, мои слова отскакивают от него, как дождинки от камня.

- Я уезжаю, - говорит он. - Буду через два дня. Приезжайте, поговорим. Сейчас нет времени.

Я теряюсь. И применяю прием не самый чистый с точки зрения журналистской этики.

- Я напишу про вас. И ославлю вас, как только смогу.