
Тери глубоко затянулась сигаретой и опустила голову, видимо, стараясь представить себе эту сцену.
— На другой день было рождество. Нилашисты и прочие «добрые христиане» уже с утра начали прикладываться к бутылкам, так что к вечеру вся банда едва держалась на ногах. Они пели пьяными голосами, чокались за здоровье фюрера, за процветание Салаши, за победу «великой Германии» и в конце концов решили, что к Новому году очистят казарму, иными словами, расстреляют всех томившихся в подвалах.
— Какой ужас!
— Я отправился к дежурному офицеру. Он тоже был пьян, но с ним еще можно было разговаривать. «Герр лейтенант, — сказал я по-немецки, очень строго и резко, по-военному. — Прошу дать мне одного человека для сопровождения». Поначалу он уставился на меня, не понимая, чего я от него хочу. «Я получил донесение, — добавил я быстро, не давая ему времени осмыслить сказанное, — что недалеко от казармы бандиты-коммунисты начинили минами целый подвал. Надо немедленно обезвредить их. — С минуту я прикидывал, скольких заключенных смогу вывести отсюда без особого шума, не привлекая к себе внимания. — Для разминирования мне понадобится пятнадцать человек заключенных». Наконец дежурный офицер понял, о чем идет речь: руками несчастных я хочу извлечь мины из опасной зоны. «О, разумеется! — Он осклабился пьяной улыбкой. — Вы могли бы забрать всех, по крайней мере, мы сэкономили бы патроны», — добавил он и взялся за телефонную трубку. Через несколько минут я получил в свое распоряжение здоровенного нилашиста, затянутого в форму и с автоматом на шее.
