ХАРЛАН ЭЛЛИСОН

ПОПРОБУЙ ТУПЫМ НОЖОМ

Той ночью в "Погребке" гремела pachanga. Три забойные группы разом заводили народ. В каждой - по жирной телке, что трясли потным мясом и визжали vaya-vaya. Звук казался чем-то зримым - бешеная атака серебристых тканей и ревущего гудка. Звук был плотным, будто дымовая завеса, и ароматным, как шмон тысячи косяков, забитых отборной травкой - никаких стеблей и семян. Тут и там в темноте мелькали ртутные вспышки открытых ртов, что щеголяли жуткой бранью и золотыми коронками. Шатаясь, Эдди Бурма вошел и привалился к стене. В горле неотвязная, как вата, стояла блевотина.

А на правом боку медленно кровоточила глубокая резаная рана очаг жуткой боли. Кровь уже начала запекаться, рубашка прилипла к коже, и Бурма почуял - больше не кровит. Но все равно дела совсем плохи - вот истинная правда. Порезали его нешуточно.

И где-то там, в ночи, они приближались к нему. Шли за ним. Надо было обязательно добраться... но до кого? До кого угодно.

До того, кто смог бы ему помочь, - ибо только теперь, после пятнадцати лет сплошного мрака, Эдди Бурма наконец понял, через что ему пришлось пройти... что с ним постоянно проделывали... что с ним сделали... и что с ним в конце концов неизбежно сделают...

Проковыляв по короткому ряду ступенек в сам "Погребок", он тотчас растворился в дыму и мечущихся тенях. Языческий дым, пуэрториканский запах, буйные тени другой страны. Он впитывал все, пусть силы его и оставляли он все это в себя впитывал.

Тут-то и крылась беда Эдди Бурмы. Он был эмпатом. Он сопереживал. Глубоко внутри себя - на том уровне, о существовании которого большинство людей даже не подозревает, - он сопереживал миру. Вовлеченность - вот что им двигало. Даже здесь, на этой заштатной танцульке, где глубину подлинного наслаждения подменяли дешевый шик и безвкусица пригородных дискотек, здесь, где никто его не знал, а значит, не мог принести вреда, Эдди Бурма почуял, как пульс целого мира забился в нем. И кровь снова потекла.