Наверное, именно поэтому я с ним дружила. Стоило рассказать ему о хоть сколько-нибудь важной для меня вещи, как он сразу же выворачивал все наизнанку и начинал меня смешить. Теперь я думала о его скрюченных в пароксизме отчаяния протезах и хохотала.

– А что такого веселого я сказал? Ты приходишь к старому больному человеку, начинаешь закатывать свои прекрасные глаза, костеришь всех хоть как-то преуспевших и хочешь, чтобы я соглашался с тобой, как пионер на Красной площади? Кстати, о Красной площади! Не нравится мир за окном – сходи на ретродискотеку.

Я поперхнулась чаем. Этого только не хватало. Со школы не выношу дискотек.

– Натаныч, дорогой! Ты меня не понимаешь. Мир мне нравится. Просто мне противны эти взаимоотношения, когда работать надо не головой, а когтями и зубами. Да и вообще! – Я стала размахивать руками, как голландская ветряная мельница. – Где равенство, где братство, где свобода? Хочу жить при коммунизме, когда каждому – по потребностям, а от каждого – по способностям.

Он уставился на меня печальным барбосом:

– Ты, когда в квартиру заходила, об косяк случаем не ударилась?

– Нет, знаешь, не ударилась. И справедливости ради хочу задать тебе вопрос: ты что, доволен жизнью?

Смахнув на пол крошки от печенья, Натаныч тяжело вздохнул и стал нудно, как ослик из старого мультика, рассказывать о своем бытии:

– Ну, в общем я не жалуюсь… Сдаю квартирку моей покойной кузины, старой девы, получаю льготы как ребенок репрессированных родителей, сижу за новеньким компьютером и ради удовольствия разрабатываю всякое разное уникальное и непременно достойное Нобелевки…

– И что же таки ты разработал? – ехидно спросила я, подражая его интонации.

Он, как водится, решил уйти от ответа и затянул волынку:

– Было время, я подрабатывал патентами… Придумывал неперегорающие лампочки со встроенными диодами. Проектировал компактные гидростанции, которые без плотин могли электрифицировать целые колхозы. Однажды запатентовал двигатель, работающий на подсолнечном масле…