— Ну хорошо, — сказал он, — ладно. Они, значит, фанатики идеи. Но мы-то, Костя, защищаем Родину. А это будет посильнее всяческих идей, разве нет?

— Пока еще не защищаем, — резонно заметил Громов. — Пока только грабим чужие транспорты. И провоцируем этим войну.

Лукашевич даже рот открыл от изумления. «Вона куда он клонит! Запущенный случай, однако!»

— Ты думаешь, Маканин нам врет?! Думаешь, он всё это придумал, чтобы спровоцировать войну?

— Не знаю, — Громов покачал головой, — Теперь я ни в чем не уверен. У советника Маканина тоже свой мир, он тоже добивается его овеществления, и кто может сказать, кроме самого господина советника, что это за мир и есть ли в нем место для России?

— Так, — сказал Лукашевич. — Тебе не кажется, Костя, что ты перегибаешь палку?

— Смотря какую палку…

— И бежишь впереди поезда. Громов словно очнулся и озадаченно посмотрел на Лукашевича:

— Какого поезда?

— Все того же. Проблемы, Костя, надо решать по мере их возникновения. Если будет война, значит, будет война, и мы не самые плохие солдаты в этой овеществленной реальности. И не думай ты за нас. Мы знали на что шли, когда произносили слова присяги.

— Как у тебя всё просто, — обронил Громов. — «Не думай» — и дело в шляпе.

— А то! — горделиво сказал Лукашевич. — Всё в конце концов образуется, Костя. — Алексей наконец решился употребить этот стандартный фразеологический оборот, а потом добавил классическую, но малоизвестную поговорку, прекрасно зная, что уж она-то должна подействовать на все сто: — «И это тоже пройдет

Громов наконец улыбнулся.

— Где вычитал? — поинтересовался он.

— Плохо ты все-таки знаешь своих друзей, — улыбнулся в ответ Лукашевич.

— Ну что ж, спасибо, Алексей, — поблагодарил Громов. — Если всё обстоит именно так, как ты описываешь, значит, есть у нас надежда.

— Надежда умирает последней! — изрек Лукашевич очередной общеизвестный афоризм.

— Давай пить чай, — предложил Громов.