Я помню контекст: «Мы все рассказывали ужастики. Это было так интересно.»

«Конечно, интересно, – ответил я, – в детстве я тоже рассказывал ужастики. Очень хорошо получалась. Тоже было интересно». Я имел ввиду все те истории, которые я рассказывал летними вечерами на даче. Те рассказы, от которых стекленели зрачки.

Они все были ужастиками. Ужастики я мог выдумывать по дюжине в день, и все были разными. К сожалению, эта ужасная легкость сохранилась до сих пор – а открытая дверь всегда манит войти.

Прошло еще лет семь или восемь до того, как я отнес свой рассказ в редакцию. Редакция была очень захолустной: она находилась на краю города, там, куда еще не протянули трамвайную или иную линию. На двери редакции был написан только номер квартиры, больше ничего. Я смело позвонил и мне открыли. Как оказалось, редакция журнала состояла из одного главного редактора, но журнал, тем не менее, выходил и печатал рассказы. Мой рассказ был хорош, хотя я уже сделал к том времени не одну значительную уступку Горынычу. Эти уступки были ничем, по сравнению с теми, которые мне предстояло сделать.

Рассказ еще не был ужастиком, но слегка походил на него. Это был серьезный рассказ о жизни и смерти людей, исследующих пещеры. Редактор прочел мои странички и ничего не понял. Его лицо было озадаченным. Он умел сортировать по качеству те наборы слов, которые приходили к нему – поэтому он не мог назвать рассказ просто чепухой и посоветовать мне заняться чем угодно, но не литературой. Но ничего другого он тоже сказать не мог. Мой рассказ он понял не больше, чем древние взрослые поняли мой рассказ о жизни Марьи Ивановны.

– Может быть, вы мне покажете еще что-нибудь? – спросил он.

У меня был еще один рассказ и я его показал. Зря, конечно, ведь второй рассказ был еще более непонятен, чем первый.

– Это хорошо, – сказал он, прочитав, – но мы такого не печатаем. Я вам посоветую обратиться… И он назвал куда. Туда я впоследствии обратился.