Душа иногда куда зорче глаз бывает. Если во что-то верить фанатично, об этом все время думать, многое можно увидеть, что сокрыто от человеческих глаз. Думаешь, это просто – видеть опасность? Напал на тебя бандит с ножом – разве это опасность? Опасность, что у нас в поселке за неделю вагон вина выпивают. Опасность, что мы детей своих воспитываем не так, как должны. Меня отец с пяти лет к работе приспособил. А теперь в первом классе ботинок одеть не умеют. До тридцати лет в детях ходят. Я уже не говорю про то, что некоторые забыли, для чего делалась революция. Опять деньгам молятся. Новые баре развелись. Горе наше стали забывать, смерть, голод. А ведь смерть к нам сейчас может за пять минут долететь. Вот спроси их, – он кивнул в окно, где, посмеиваясь над чем-то, судачили молодые медсестры, – что они знают о прошлой войне? Хиханьки да хаханьки, а все остальное для них – стариковское брюзжание. А ведь тут кругом могила на могиле. Через наши края кто только ни проходил, начиная от варягов и кончая фрицами.

Врач поднялся и, подойдя к шкафу, достал желтоватый человеческий череп.

– Не волнуйся, это не по твоей части. Видишь, уже началась минерализация костей. Ему лет пятьдесят, а может, и все пятьсот. На прошлой неделе тракторист плугом в Заболотье вывернул. Мастерский удар, – он провел пальцем по узкой, идеально ровной щели, рассекавшей череп от затылочного отверстия до макушки. – Мечом или шашкой… Зубы все целые. Молодой был, как и ты.

Череп смотрел на Баловнева провалами глазниц. Кому принадлежал он когда-то – русскому ратнику или монгольскому кочевнику, немецкому кнехту или литовскому рыцарю, украинскому казаку или шведскому гренадеру, краковскому парню, обманутому бреднями о великой Польше от моря до моря, или юному конармейцу, рвавшемуся к Варшаве в мучительном и безнадежном порыве?

– А может, тебе выписать бюллетень на пару деньков? – спросил врач.

– Спасибо, не нужно. От себя самого никакой бюллетень не спасет.