Тем летом я надолго уезжал - сначала был в Европе, потом летал на конгресс в Аргентину - и вернулся домой только в сентябре. За время моего отсутствия кое-что изменилось. Не стану вдаваться в подробности, я не склонен к описанию личных переживаний и к тому, чтобы плакаться в жилетку всем и каждому. Но происшедшие перемены существенно изменили мое восприятие окружающего. Именно смятенное состояние, в котором я оказался, и повлекло за собой все случившееся. Будь я в полном порядке, в обычном своем довольно благодушном состоянии - и послание не нашло бы в моей душе ровно никакого отклика, как остается оно практически непонятным всем остальным людям. Но судьбе было угодно, чтобы в нужный момент я оказался нужном месте как раз в нужном - кому? - состоянии души.

Короче, оставаться в городе я не мог. Сначала я попытался продолжить работу в мастерской, как-то заглушить обуревавшие меня чувства работой. Но оказалось, я только растравляю себя этим. Краски ложились на холст как никогда быстро, линии, казалось, сразу находили свое, изначально предназначенное им место, так что ничего не хотелось ни изменять, ни подправлять - но никакого удовлетворения от проделанной работы я не испытывал. Наоборот, картины мои растравляли душу и делали еще невыносимее то унизительное положение, в котором я оказался.

Я не выдержал и недели такой жизни.

Не знаю, чем бы все это закончилось, не получи я письма от Вернела. Он был в экспедиции далеко на юге, где уже несколько лет руководил раскопками в Анангаро. Мы не виделись почти год, но переписывались регулярно, и в общих чертах я знал, чем он сейчас занят.

Но в тот момент это меня мало волновало.