И стены - стены, несмотря на все разрушения сохранившиеся местами на высоту в два человеческих роста, были покрыты потрясающим даже теперь воображение каменным резным узором. Как гласит предание, правитель сам, позабыв обо всем на свете, оставив все государственные заботы врубался в эти стены молотком и зубилом, по сантиметрам перенося в узор безумные мысли, которые овладели его сознанием. Да что тут объяснять, почти все, наверное, читали роман Райманда, навеянный этой легендой, или по крайней мере смотрели великолепный фильм Карпинского с Эйни Каренгом в главной роли.

Но на самом деле все было не так!

Все было гораздо грустнее и гораздо страшнее. Хотя, конечно, сцены из фильма, когда войска Нандува берут приступом горящий Анангаро, надолго западают в память, и ужасна сцена гибели правителя Кьерра, но все было не так. Все было еще страшнее, потому что к тому моменту, когда Нандув подошел к городу, Кьерр давно уже был мертв. Я-то знаю это...

Впрочем, буду последователен.

Письмо Вернела было переполнено восторгом. Открытие того стоило, это меня нисколько не удивило. Что действительно удивило, когда я перечитывал письмо в третий или четвертый раз - это странное ощущение тревоги, которое оно рождало. За восторженными эпитетами по поводу открытых чудес я различал какое-то недоумение, порожденное увиденным. Об этом не было сказано явно, но я достаточно хорошо изучил Вернела за долгие годы дружбы, чтобы это недоумение, рождающее возможно еще им самим не осознанную тревогу, почувствовать. Однако догадаться, в чем причина этого недоумения, я не мог.

Одно я знал определенно - мне нужно лететь туда, на юг. Не потому, конечно, что Вернел как-то нуждался в моей помощи или поддержке - он был натурой цельной и целеустремленной, и из этого рождались его спокойствие и уверенность во всех жизненных обстоятельствах, которым я всегда завидовал. Поэтому я ни в малейшей степени не беспокоился за него самого. Тревога в его письме могла иметь следствием лишь еще большую мобилизацию интеллекта - и только.