Я плохо ее помню, только золотые зубы и что она очень большая. И все время громко-громко говорила. Мы с мамой её за это боялись - мама тоже. А папа просил нас не бояться, потому что баба Роза плохо слышит, поэтому и кричит, а вовсе не оттого, что сердится. Но мне все равно было страшно, я не хотел плакать, но оно само плакалось. Баба Роза говорила, что я капризный ребенок и что похож на деда (я его ни разу не видел). Мне стало трудно разговаривать, а все из-за того, что язык как-то плохо ворочался во рту и мешал. Папа не знал, что со мной делать, он так и говорил маме:

- Надо бы Шурику врача. С чего вдруг он стал таки заикаться?!

Мама брала его за руку, отводила от меня и что-то горячо шептала. Чтобы они не ругались, я решил молчать и считал долгие-долгие дни, остававшиеся до отъезда домой. Тогда я научился смотреть на чаек. Мама почему-то плакала. Я был счастлив, когда узнал, что мы улетаем раньше, чем хотели папа и баба Роза. В самолете я сидел у мамы на руках и боялся потеряться. Мама была печальной, и тогда я сказал:

- Я боялся, что вы оставите меня у бабы Розы...

Мама схватила меня за плечи, расцеловала и повернулась к папе:

- Ник! Ты слышал?!

- Что?

- Он заговорил!

- Когда?

- Только что. Он что-то сказал мне на ухо, и даже не заикался! Что ты сказал, Сашкин?!

Мне стало стыдно, щекам - горячо, и я спрятался у мамы на груди, пахшей одуванчиками.

Дома мы все-таки ходили к тете-врачу, и она долго что-то объясняла маме - непонятно, как все взрослые. Помню только, что она сказала, что для мальчика, заговорившего так рано, как я, такие... (тут было незнакомое и некрасивое слово) - нормальное явление. Что такое "явление", я не знал. Наверное, что-то нехорошее, но такое, что бывает у всех, а раз это бывает у всех, то я перестал бояться. Когда мама рассказала папе о том, как мы съездили в больницу, он удивился:

- Шурик?! Холерический темперамент?! Ха-ха, ладонька! Дура твоя врачиха! Спокойней нашего Шурика детей не бывает!