Едва Гроссман сел за руль, запиликал "сотовый". Он с удивлением услышал голос няни - она никогда не звонила ему, тем более, на "мобильник".

- Николай, вы знаете, с Сашулей что-то не так...

- В смысле?! - (ну вот, расслабился, сглазил, шайтан побери!).

- В смысле - у него жар и рвота... Я вызвала "скорую", но их до сих пор нет. Я не знаю, что делать...

- Я уже еду. Вы там только не психуйте, Люда, не пугайте его...

Няня встретила его с несказанным облегчением:

- А то я вся как на иголках...

- Что, до сих пор не приехали? - не разуваясь, Николай бросился в детскую.

- Тише, он уснул! - шепнула ему вдогонку Люда.

Шурик спал, раскинувшись на своем диванчике. Щеки его были пунцовыми, на лбу блестели капельки пота. Гроссман перевел дух: хотя бы жар спал, и то слава богу.

- А Рената? - понижая голос, обратился он к няне.

- Я позвонила в ателье, но никто не брал трубку... Сегодня ведь пятница...

- Так я и знал... - проворчал Ник и стал на колени на паркет возле диванчика.

От испарины волосы мальчика казались еще темнее. С возрастом их цвет, как и черты лица, все больше менялся. Шурик уже не был золотисто-рыженьким одуванчиком, как в младенчестве. Волосы его после года стали светло-каштановыми, а теперь и "позолота" сменялась пепельным оттенком. Личико, некогда бывшее маминой копией, теперь повзрослело: уже никто, как раньше, не называл его "девочкой". В глубине души Гроссман испытывал тайное удовлетворение, когда люди замечали, что Шурик похож на него: действительно, мимика, улыбка, блеск глаз были его, Николая. И только сами глаза - темно-серые, непрозрачные, наблюдающие. Они как будто впитывали в себя весь мир и ничего не отдавали взамен. И кожа - бархатистая, нежная настолько, что были видны сосудики, мраморная. Такой румянец во всю щеку, как сейчас - редкость для него. Воистину, это могло напугать и не только заботливую няню.

Все же Рената успела раньше "скорой помощи". Она вбежала в дверь, которую забыли закрыть Гроссман и Люда, кинулась в детскую - и сразу к сыну.