Сразу и звать ее, мать дитя такого, по-другому стали. Не Зорькой, Зорянкой, как раньше бывало, а Зорянушкой, душенькой. Округлилась, похорошела, как в былые годы…

Да не долго счастье длилось. Беда пришла в деревню. И некому уж сына баловать, пятки щекотать, сластями угощать да катать на загривке. Некому и ее, Зорюшку, любить. Одни они на свете этом остались. Беда пришла…

За мыслями своими и воспоминаниями стук не сразу услышала. А как услышала — захолонуло сердце.

На деревянных ногах — к двери, открыть на ладонь. Тишина за порогом, и собак не слышно. Смотрит на сапоги сбитые, а взгляд все выше идет, хоть и нельзя. На голенище заплата знакомая, и штаны льна крепкого сама шила, пояс расшивала и рубахи подол. Ворот расстегнут, из него завитки тугие выглядывают… сколько раз их на палец крутила. Не смотреть на лицо, не смотреть, не смо…

— Муж мой.

Выдох — дыхание тает, мешается с влажной ночью. Мечется взгляд по лицу, гладит родные черты. Все тот же, и все же — не тот. Просто похож.

— Мне… пора? — неуверенно, робко.

— Не за тобою пришел. — Долго молчит, и после: — Сына отдай.

И голос другой. Холодный, совсем не родной. Чужой. Цепляясь за это, поднимается стон из груди, и ползет за ним злоба, горячит и голову кружит. Сына? Отдать? Смерти предать?

Блеск в глазах — той, что шла когда-то против воли родни и любила Миколу, что смотрела в глаза посланцу и спорила, зная, что лучше не будет. Отчаянье матери, потерявшей детей… почти потерявшей их всех.

— Не отдам!

Он стоит и молчит, и ожидает упорно.

— Не отдам. Слышишь?! Я тебе его не отдам! — срываясь на крик, выплевывая в лицо вместе со страхом. — Пшел вон, муж мой! Не нужен ты здесь, не ждали тебя и не звали!

Хлопает дверь, разделяя ее и того, кто в ночи. На лавку сползает без сил, кусает руку едва ли не в кровь. Клокочет крик в горле, рвется наружу. Не кричать и не плакать, здесь — сын. Кожей чувствует взгляд.