— Ты! Ушел не вовремя и вернулся не к месту! Оставь нас в покое и — уходи.

Шагает, и дела нет до криков жены. Вокруг все темней, пропала паутина лесная, ветви голые, черные, но чернее глаза — когда-то родные, пустые теперь. Страшно идти за ним, но еще страшнее одной оставаться.

— Муж мой, любила тебя и люблю! И ради любви этой жить нам дай, умоляю!

Шаг его тверд, но не столь быстр. И лицо оживает, сходство теряя с камнем. А она говорит, уговаривая и предлагая, упрашивая и угрожая.

— Еремей! Ты ж человек, и сын твой — кровь твоя и плоть, и жить должен, и детей растить — внуков твоих. Что же делаешь ты, Ерема? Семя губишь свое, кончить род захотел?

Замедляет он ход, вот уж вовсе стоит.

— Уходи, — говорит. — Тебе здесь не место. Здесь не место живым, лишь тем, кому пришел срок.

— Не уйду, — отвечает. — Без сына никак! Здесь не место живым, так отдай его мне, мы оставим тебя… до поры.

Головою качает. Зоряна упряма.

— Я запрещаю! В моей он лишь власти. Родила его, собой выкормила, растила в любви. Мой он! И на капельку — твой.

— А пусть сам он решает!

В глазах мужа горит иль безумие, иль обещанье. Ставит на землю сына, тот смотрит на мать, на отца серьезно, и снова на мать.

— Выбирай, — говорит Еремей. — Со мной в походы ходить да подвиги совершать, вечным быть и покоя не знать. Или…

Загораются огоньки у мальчонки в глазах, хочет с отцом, ой как хочет. — Ты обещал… — тихо-тихо шепчет Зоряна. И сын сразу грустнеет, но серьезным становится, как никогда. — Я обещал. Мамочку охранять. Папа, не сердись, мы придем еще. Честно. Мать оплетает мальчишку руками, целует жадно и жарко. Мужа рука на плече холодна.

— Что за сына отдашь?

— Забирай все, что хочешь!