- Иди-иди, не провалишься, - зловеще подбодрил я его.

Между нами был газон. Голый газон, покрытый влажным черно-ржавым пластом прошлогодней листвы.

- Ну! - уже раздраженно сказал я.

Гриша повернулся и торопливо заковылял к выходу из сквера.

- Ты куда?

Гриша остановился и неуверенно махнул рукой.

- Ты что, ненормальный? Перейди по газону!

Перебежал. Но чего ему это стоило! На лбу - испарина, дыхание - как у щенка, глаза косят то вправо, то влево.

- Ты чего?

- Так ведь запрещено же, - преступным шепотом ответил мне Гриша Прахов.

Взял я его, родимого, за расколотую пуговицу, подтянул к себе и говорю:

- Ты что ж, сукин сын, бригаду позоришь! Денег нет прилично одеться? Это что на тебе за тряпье такое!..

И равномерно его при этом встряхиваю - для убедительности. На слове «тряпье» не рассчитал, встряхнул чуть сильнее, и половина пуговицы осталась у меня в пальцах. Теряя равновесие, Гриша взмахнул руками, пиджак с треском распахнулся, и я снова увидел черный больничный штамп.

- Как из мусорки вылез! - прошипел я.

Трясущимися пальцами Гриша пытался застегнуть пиджак на оставшуюся половину пуговицы.

- Приезжий, что ли?

- Приезжий…

- У тебя здесь родственники?

- У меня нет родственников…

- Подкидыш, что ли?

Гриша посмотрел на меня с опаской.

- Пожалуй… - осторожно согласился он.

И пока я пытался сообразить, что это он мне сейчас такое ответил, Гриша Прахов отважился задать вопрос сам:

- Минька, а ты… Тебя ведь Минькой зовут, да?.. Ты не мог бы мне объяснить: если кого-нибудь второй раз заметят, что он ночует на вокзале,

- что ему тогда будет?

- А кто ночует на вокзале?

Гриша замялся.

- Это неважно. Ну, скажем… я.

- А почему ты ночуешь на вокзале? Почему не в общежитии?