И разве нельзя было понять стремления этой женщины хоть на пару часов вырваться из изнурительного быта домашнего, разве нельзя было уяснить, что, кроме стирки да готовки пищи, она не видит и до конца дней своих обречена больше не видеть?!.. А как мог осудить я старика за ругань непристойную в общественном месте, если видел я, что он живет, как перст, один-одинешенек, и что некому ухаживать за ним на склоне дней его, и что мучает его постоянно подагра, и что боится он смерти близкой?!.. И неужели не видно было мне, осудившему на прошлой неделе вора-карманника, как жестоко били его с раннего детства - так, что алюминиевая сковородка, которой пользовался для избиения мальчика пьяный отчим, гнулась от ударов?!.. Но, с другой стороны, не могу же я оправдывать таким способом всех негодяев и злодеев!.. Как определить ту грань, за которой в душе человека не остается ничего человеческого, как?!.. Скажи мне, Отец мой! Просвети и напутствуй Сына Твоего, ибо ты же послал меня сюда!"...

Но молчал Отец Спасителя. Молчал его глас даже тогда, когда юноша повторил свою мольбу вслух, обращаясь к небесам закатным и даже не замечая, что отныне обрел он чудесным образом дар речи.

И пробыл он до самой темноты на берегу реки, а когда окончательно стемнело, то увидел он - может быть, и не глазами, а каким-то иным, внутренним зрением - как одна из звездочек на ночном небе вдруг рванулась и умчалась куда-то в глубины Вселенной. И тогда сразу пусто стало в душе его, но превозмогая слабость невольную, торопливо зашагал он по направлению к центру Города.

Там, на улице под названием Арбат, на одном из щитов с уличными объявлениями, висел пожелтевший и выцветший листок бумаги, который однажды кто-то прочел вслух в присутствии юноши: "Службе милосердия на постоянную работу требуются люди..." Тот прохожий, что читал при юноше объявление, удивленно хихикнул, потому что именно в этом месте листок был оборван не то чьей-то рукой, не то порывом ветра, но сейчас юноша вспомнил об этом, и это было для него очень важно...