Фосетт, Фосетт, путеводная звезда, призрачный свет которой долгие годы грел меня сильнее солнечных лучей. Не могу произносить этого имени без глубокой благодарности.

Рядом со мной стоит открытая канистра. Один за другим я протискиваю внутрь ее листки бумаги, исписанные разными чернилами. Записи производились в разное время и в различных местах земного шара. Узнаю свой лондонский дневник, карандашные каракули, сделанные при свете костра под диктовку пьяного румберо, машинописный текст документов, связанных с именем Фосетта. Кое-что приходится дописывать прямо сейчас под порывами холодного ветра, налетающего с плато.

В полумили от меня, там, где плато обрывается в бездну, грохочет стеклянная стена. Она сверкает, будто начищенный до блеска гигантский шлем. Она манит и тревожит меня, я тороплюсь окончить работу, в то же время мне хочется, чтобы все было понятно тому, в чьи руки попадет эта рукопись…

Явалапити, камайюра и мехинаку. Ночью спросите ее о пути в Маран-им, Черною станет вода, черною, как женинапо. Не небо черно! Это память черна… Забвенье черно об исчезнувших и истребленных. Не нужно грустить в праздник Мавутсинима, Создавшего сельву, Большую реку и индейцев. Спросите его о пути в Маран-им, И вы поймете, как молчалива сельва…

Но нет, вы не поймете… Вторая сигнальная система здесь не действует. Это нужно испытать самому. Чего искал я в болотах Шингу, к чему стремился, задыхаясь в мангрове