– Что скажешь, Кенни? – вздохнув, спросила Родька у кролика. – Куда это он?
Кенни конечно молчал. Он всегда молчал, треклятый плюшевый ублюдок с ухом, которое скоро оторвется ко всем чертям.
– Молчишь, – покачала она головой, – Ну молчи, говнюк. Молчи.
Родька проводила взглядом удаляющегося Саныча. Посмотрела на дрыхнувшего скинхеда Шума расплющенного выпитым мартини. Прикрыла глаза и прислушалась к воющему в крохотных разбитых окнах ветру под потолком станции Рыбацкое, на крыше которой она находилась…
Как же, черт возьми, одиноко…
– Да что же ты молчишь сука! – вскрикнула вдруг она и стала с остервенением молотить кулаками по плюшевому кролику. Тот завалился на спину, устремив равнодушный пластмассовый взгляд в пасмурное небо. Родька вскочила и пнула его ногой со всей силы. Кролик заскользил по влажной от утренней мороси крыше и полетел вниз. Девочка подбежала к краю крыши и посмотрела на жалко валяющегося в больном и скупом на листья кустарнике оранжевого зайца. Зря, наверное, так? Она смотрела вниз, не зная, что ей теперь чувствовать, жалость или равнодушие…
– О боже мой, они убили Кенни, – вздохнула она пожав плечами. Затем, после недолгой паузы добавила, – Сволочи…
Родька прошла по крыше, взглянула на Шума. Тот храпел и причмокивал. Она поморщилась и завязала ему между собой белые и грязные шнурки его тяжелых черных ботинок. Затем усмехнулась и направилась к лестнице ведущей вниз. На землю, по которой три года назад прокатилась мировая ядерная война…