Хотя прочие условия, в принципе, неплохие, ведь на работу тебя никто не гонит. Хочешь – весь день читай книжки, хочешь – мемуары пиши, если считаешь, что в этом есть смысл. А все прочее – ни-ни!.. На прогулку только раз в день выводят. В коробку из колючей проволоки под током, где ноги предыдущих десятков поколений зеков утоптали землю до твердости асфальта.

А самое главное – никому ты не нужен в мире, который остался за забором зоны. И неважно, есть у тебя родственники или нет: рано или поздно, даже самые преданные и родные люди перестают писать “пожизненнику”. А уж про свидания вообще нечего говорить. И это можно понять: какой дурак (или дура) попрется за тридевять земель ради каких-то двух часов свиданки (которая разрешена раз в год!), да и то через стеклянный барьер?!..

Поэтому, когда меня вызвали к начальнику тюрьмы, и тот спросил небрежно: “Хочешь освободиться через пять лет?” – я подумал сперва, что ослышался. “Правда, для этого придется немного поработать, – так же небрежно продолжал наш главный тюремщик, носивший красноречивую кликуху Губастый. – Причем в самых суровых условиях”.

Тут я насторожился. Упоминание об условиях мне совсем не понравилось. Не хотел я почему-то ковыряться лопатой в радиоактивных отходах, чтобы через пять лет, а скорее всего намного раньше, обрести волю на том свете.

Однако Губастый, видя мое замешательство, снизошел до того, чтобы просветить меня по-крупному. Оказывается, работать придется на Марсе. И не в ядерных отходах копаться, а строить нормальные здания – небольшой городок для будущих первопоселенцев.

От астрономии я был так же далек, как от свободы. И вообще, книжками я мало увлекался. Моя специфическая профессия всю тягу к знаниям отбивала. Нет, кое-что печатное я осилил, был такой грех. Но читал я больше то, что мне по жизни могло пригодиться. Уголовный кодекс, скажем. Или пособия по рукопашным единоборствам…