Через десять минут он добрался до кладбища и остановил машину. Взял пальто с заднего сиденья и надел его. Несколько мгновений он стоял у машины и смотрел вниз, на город, где река текла между холмами.

«Это, — сказал он сам себе, — по крайней мере реально: город и река. Никто не может отобрать у меня их. И еще книги на полке…»

Он вошел в кладбищенские ворота и в неверном свете ущербной луны безошибочно пошел по тропинке.

Камень был на месте и форма его не изменилась: эта форма горела у него в сердце. Он опустился на колени, положил руки на камень, ощутил пальцами мох и лишайники, и они тоже были знакомы ему.

— Корнелия! — сказал он. — Ты по-прежнему здесь, Корнелия?

Он отыскал в кармане спички, сломал три и лишь четвертую смог зажечь. Защищая огонек ладонями, он поднес его к камню. На камне было вырезано имя. Но не имя Корнелии Сторм…

Сенатор Джонсон Эпрайт протянул руку и поднял графин.

— Нет, спасибо, — сказал Харингтон. — И одной вполне достаточно. Я забежал лишь поздороваться и через минуту ухожу.

Он осмотрел комнату и убедился в том, для чего он пришел сюда. Кабинет был не совсем таким, каким он его помнил. Он как бы поблек, его великолепие и блеск исчезли. Он тускнел и расплывался по краям, словно был не в фокусе. Голова американского лося на камине казалась потертой, а не грандиозной и благородной.

— Вы появляетесь слишком редко, — говорил сенатор, — а ведь вы знаете, что здесь вам всегда рады. И особенно — сегодня вечером. Семьи нет, а у меня затруднения…

— Это дело с постом Государственного секретаря?

Эпрайт кивнул:

— Точно. Я сказал президенту: да, я приму пост, если он не найдет никакого другого кандидата.

— Вы не могли сказать ему: «нет»?

— Я пытался. Я пытался изо всех сил. Я, который никогда в жизни не искал слов. И не смог. Потому, что я слишком горд. Потому, что все эти годы, сказал президент, вы работали у меня, гордясь своей службой. И я не мог повернуть назад.