-- Ведь это всего лишь собака, -- прошептала она, -голодная несчастная собака с одной головой и облезлой шерсткой. Как же они могут принять ее за Цербера? Может, они слепы?

-- Глядите внимательнее, -- сказал волшебник. -- А сатир, -- продолжала Она. -- Сатир -- это обезьяна, старая хромая горилла. Дракон же -- просто крокодил, который скорее будет поглощать рыбу, чем извергать огонь. А великий мантикор -- это лев, очень славный лев, но не более чудовищный, чем все остальные звери. Я ничего не понимаю.

И словно ее глаза привыкли к темноте, она стала замечать еще по фигуре в каждой клетке. Гигантами возвышались они над узниками "полночного карнавала", из которых они вырастали как кошмарное видение из породившего его зерна истины. Мантнкор с голодными глазами и слюнявым ртом изгибал хвост с ядовитой колючкой, пока она не оказалась у него над ухом, но был в клетке и лев, удивительно малый рядом с мантикором. И все же оба они составляли единое целое. От удивления она топнула ногой.

То же было и в других клетках. Тень дракона открывала рот и, шипя, выбрасывала безвредный огонь, заставляя зевак задыхаться и ежиться от страха; опушенный змеями сторожевой пес Ада выл в три голоса, призывая разорение и погибель на головы тех, кто его предал: хромой сатир подозрительно близко подбирался к решетке, лукаво обещая молодым девушкам невероятное наслаждение, сейчас же, здесь, на людях. Крокодил же, обезьяна и печальная собака таяли рядом с призраками и становились смутными тенями даже в неподдающихся обману глазах единорога.

-- Какое странное колдовство, -- мягко промолвила Она. -В нем больше сходства, чем магии.

Волшебник рассмеялся с удовольствием и явным облегчением.

-- Хорошо, действительно, хорошо сказано. Я знал, что старое пугало не обманет вас своими грошовыми чарами. -- Его голос стал твердым и таинственным. -- Теперь она сделала свою третью ошибку, -- сказал он, -- и это по крайней мере на две ошибки больше, чем может позволить себе старая фокусница. Время близится.