Он остановился и, трепеща крылышками на ветру, добавил: -Твое имя -- это золотой колокольчик, подвешенный в моем сердце. Я разорвался бы на части, чтобы хоть однажды назвать тебя по имени.

-- Ну, скажи его, -- просила Она. -- Если ты знаешь мое имя, скажи мне.

-- Румпельстилтскин, -- радостно провозгласил мотылек. -Попалась! Ты не получишь медали! Поблескивая, он плясал на ее роге, подпевая себе: -- Придешь ли домой ты, Билл Бейли, придешь ли ты домой, куда однажды не смог ты вернуться? Гнись пониже, Уинсоки, и лови с небес звезду. Грязь лежит себе тишком, кровь зовет, бушует, бродит, потому-то смельчаком я зовусь в своем приходе. -- В белом сиянии рога глаза его светились красными огоньками.

Она вздохнула и, удивленная и разочарованная, побрела дальше. Все правильно, подумала Она. Разве мотылек может ее знать? Это барды и менестрели -- все-то у них стихи да песни, что свои, что чужие... Душа-то у них добрая, а вот пути кривые. И почему у них должен быть прямой характер, ведь они так рано умирают...

Мотылек важно разгуливал перед ее глазами и распевал:

-- Раз, два, три, о'лиари. Нет, о утешение бренной плоти, не пойду я по уединенной дороге. Что за ужасные минуты считает тот, кто в детство впал, но сомневается. Блаженство, поспеши и приведи рой яростных фантазий, откуда я повелеваю и который назначен на продажу по договорным летним ценам, в течение трех дней он будет продаваться. Я люблю тебя, я люблю тебя; о ужас, ужас, прочь, ведьма, прочь, хромать плохое выбрала ты место, о ива, ива, ива. -- Его голос серебром звенел в ее голове.

Он путешествовал с ней до конца дня, но когда солнце садилось и розовые рыбки заполнили небосвод, он взлетел с ее рога в воздух и вежливо сказал:

-- Простите, я боюсь опоздать на поезд. -- Сквозь его бархатные с тонкими черными жилками крылья Она могла видеть облака.