Они сделали выбор.

Они предпочли смерть рабству. Они умерли, сражаясь…

Она стоит на одной из стен, окруженная пламенем, и смеется. И не важно, что сегодня — не ее день, не ее сила. Они призвали ее, они отдались ей: весь город. Все. До единого. Мужчины, женщины и дети. Теперь они — ее. Она в своем праве…

Ткачиха резко дернула одну из оставшихся нитей.

— Он испортил мой узор… — пожаловалась она пустоте. — Это он открыл путь Осеннему Огню, он выпустил его.

Пустота молчала.

— Он виноват. Он посмел противиться мне.

Тишина…

Ткачиха дернула нить. Еще одну, еще…. Еще и еще. Обрывки она бросала во тьму. Еще и еще и еще. Рыча, поминая Стихии и Хаос и Князей. И твердя его имя. Проклиная.

— Тиан Берсерк! Будь ты проклят, Тиан Берсерк! Пусть Хаос тебя сожрет, Тиан Берсерк!

Успокоившись, она вернулась в свой гамак, с ужасом разглядывая узор, испорченный, изорванный ею же самой…

— Он виноват, — уже спокойней произнесла она. И он ответит… — Нара! Поди-ка сюда!

— Да, Великая, — юная девушка в зеленом платье, с покрасневшими от слез глазами, опустилась на одно колено, прикладывая руку с длинными, тонкими пальцами к груди. Ткачиха поморщилась — эта всегда ее раздражала.

— Я нашла тебе Род. — Ткачиха выбрала из пучка нитей одну и протянула ее девушке.

— Я принимаю его, Великая Эйш-тан.

— Запомни, Нара, ты жива, пока жив твой Род. Храни его…

Она вновь поклонилась и исчезла.

Ткачиха довольно улыбнулась. Пусть это мелочно, но…

Тиан Берсерк ушел в Осенний Огнь, но далеко, за тысячи миль, в чреве деревенской девушки уже проросло его семя.

Его сын. Сын, который положит начало Великому Роду. Роду Берсерков.

Роду, хранить который будет баньши.

Самая неуклюжая и глупая из рода баньши.

Самая бесполезная…