– Саруман, голубчик… Ты уж прости меня, старого, я того… не очень, одним словом, вникал… Вы только не ссорьтесь, ладно?.. Ведь ежели еще мы начнем промеж собой собачиться, что ж в мире-то начнется, а? То-то… А насчет этих, ну, из Зачарованных лесов, ты уж, не обижайся, слишком… того… Я, помню, в молодости-то видал их, вестимо, издали – так по моему разумению они вполне даже ничего; конешно, со своей заумью – а кто без нее? Ну и с птахами да зверушками они завсегда душа в душу… не то что эти твои, мордорские… Я так себе мыслю, что оно вроде как и… того…

Вот так, резюмировал про себя Саруман и медленно провел ладонью по лицу – как будто пытался снять налипшую паутинку безмерной усталости. Единственный, на чью поддержку можно было рассчитывать. Бороться уже не было сил; все кончено – он подо льдом.

– Ты остался не в меньшинстве, а в полном одиночестве, Саруман. Конечно, все твои соображения крайне ценны для нас. – Теперь голос Гэндальфа был преисполнен фальшивого почтения, просто-таки сочился им. – Давайте сейчас же обсудим, как быть с Зеркалом, – это и впрямь непростой вопрос…

– Теперь это твои проблемы, Гэндальф, – тихо, но твердо ответил Саруман, расстегивая мифриловую пряжку у ворота. – Ты давно уже домогаешься Белого плаща – ну так возьми его. Делайте все, что находите нужным, а я выхожу из вашего Совета.

– Тогда твой посох утратит силу, слышишь! – прокричал ему в спину Гэндальф: видно было, что он по-настоящему ошарашен и перестал понимать своего вечного соперника.

Саруман, обернувшись, оглядел напоследок сумрачный зал Белого Совета. Край белоснежного плаща стекал с кресла на пол как посеребренная луною вода в фонтане; мифрил застежки послал ему свой прощальный блик и погас. И застыл на полпути устремившийся за ним Радагаст с нелепо растопыренными руками – маг сделался вдруг маленьким и несчастным, как ребенок, оказавшийся втянутым в ссору родителей. Вот тогда-то с его уст и слетела фраза, опять-таки удивительным образом совпавшая с той, что была сказана по сходному поводу в другом Мире: