Как же она изменилась за последние годы. Раньше именно эта площадь служила для него символом детства. Зимой, еще за месяц до Hового года здесь ставили елку, самую большую в городе, и почти каждый вечер они прибегали сюда с друзьями посмотреть на то, как она переливается миллионами гирляндных огней. А потом начинались каникулы, и у елки выступали клоуны, дрессировщики и конечно Дед Мороз со Снегурочкой. А летом, устав от своих игр, можно было купить у мороженщицы на углу по мороженному, пронестись по разомлевшей от жары площади и, пробежав через живущий своей суетной жизнью вокзал, выскочить на перрон. И там, чинно рассевшись на ограде, есть мороженное, махать проезжающим мимо поездам и мечтать про себя о том, как сам уедешь с этого перрона далеко-далеко, чтобы совершить какой-нибудь подвиг. Боже, как же это все было давно.

Теперь площадь стала совсем другой. И, как бы это не было странно, но виновным в этом он считал себя. Память сразу же подсунула ему очередные воспоминания. Да, он тогда предчувствовал, что это свидание будет последним. Может поэтому и назначил свидание на площади. Жива еще была детская надежда на то, что площадь поможет. Hо она не помогла и он был до крови исхлестан выкрикнутыми в него словами: "Да какой из тебя муж? Ты же неудачник! Если бы твоя наука была бы кому-нибудь нужна, то ты бы не жил, как нищий побирушка. В этой жизни надо уметь устраиваться, а с тобой я умру под забором!". Hо почему-то он до сих пор любил эту девушку. Hет, конечно, он любил ту девушку, которой она была до их расставания , а не эту крикливую бабу, которая при встрече ему говорила что-то вроде: "Мы живем не хуже других. Знаешь, Ваня, каких трудов стоило сына в спецшколу устроить? Хотя откуда тебе знать, ты же небось все там же с голоду дохнешь?". А площадь, его молчаливый друг, тоже помнила все, что было, только, в отличие от него, она решила не отставать от моды. И теперь ничего на ней не напоминало о былой радости.