Оставалось только шестьсот шестьдесят пять долларов. Но и это было роскошеством, после месячного воздержания. А прочитав письма своих поклонников, полные восторгов по поводу достоинств его книг, он почувствовал себя так, словно его подлючили к городской газовой станции и накачивают, накачивают -- до полного воспарения!
И тут внезапно Ник осознал, что понял принцип упадка той Римской империи, которую он таскает между ног. Но сейчас пускаться в разъяснения сути своего открытия жене Ник не собирался, опасаясь, что пока он ей все растолкует в теории, демонстрировать на практике будет уже нечего. Он подхватил почту и штаны и со всех ног поспешил на кухню. Эшлар, склонившись над мойкой, опускала в нее тарелки.
Он задрал ей юбку, спустил трусики и сказал:
--Тарелки могут подождать, а "он" -- нет!
И все могло быть хорошо и прекрасно, и земля могла бы закрутиться быстрее, если бы Эшлар не застряла головой в проводах моечного аппарата.
--А ты ведь снова толстеешь,-- заметила она.-- Вон, брюхо отрастил. И побрился плохо -- кое-где оставил щетину. Слушай, я, конечно, понимаю, что сейчас не самое лучшее время об этом говорить, но моя мамочка... В чем дело? Ты почему остановился?
--Если тебе так нужно объяснение,-- Ник шмыгнул носом,-- то пожалуйста: причина -- в твоей глупости. Я спустил пары, как поезд, остановившийся не на той станции. Все. Я пошел к своей машинке. Женщины вечно найдут чем тебя вывести из себя, а машинка -- она машинка и есть: честная и заслуживающая всяческого доверия. Уж она-то не станет трепаться, когда занимаешься с ней любовью.
Двумя минутами позже, когда Эшлар с воплями колотила кулаками в дверь, литеры машинки сцепились насмерть, и расцепить их не было никакой возможности.
Даже простейшему механизму и то нельзя довериться полностью! Нельзя полагаться вообще ни на кого.