Мы расстегнули ремни, открыли дверцы, в кабину хлынула африканская жара. Я сбросил откидную ступень и спустился, как мне показалось, прямо на сковородку: накаленный бетон аэродрома припекал ноги даже сквозь обувь.

Со стороны башенки к нам приближалась группа встречающих. Впереди шел высокий краснолицый полковник, следом - несколько офицеров, среди которых я заметил и женщин.

Беннет пожал полковнику руку и сказал:

– Привет, Микки!

– Привет, Уолт! Плановая проверочка? Будешь опять соби-рать жалобы у этих стариков? Поедем сначала ко мне в штаб. Отдохнешь, примешь душ.

– Микки, - сказал Беннет, - я недоволен тобой.

Полковник вздохнул:

– Понимаю.

– Слишком много самоубийств, Микки. Две с половиной ты-сячи за один прошлый месяц! Если об этом узнают в Совете Безопасности, с тебя сорвут погоны, а меня вытащат в Нью-Йорк и прямо перед зданием ООН распилят ржавой пилой.

– Черт возьми, - воскликнул полковник, - я же не могу запретить этим проклятым арабам вешаться! Сколько раз я просил, чтобы мне разрешили поставить приборы наблюдения в жилых помещениях!

– Микки, - сказал Беннет, - не воображай себя комендантом концлагеря! Эти люди - не заключенные, а подопечные. По закону они пользуются всеми правами человека, за исключением права на генную медицину. Ты не смеешь за ними подглядывать и нарушать их право на личную жизнь! Ищи другие методы, надавай пинков своим психологам!

Полковник только устало махнул рукой.

– Да, - спохватился Беннет, - я не представил своего помощника, познакомьтесь: майор Витали Фомин, прикомандированный, из России.

Он так и произносил мое имя и мою фамилию с ударениями на первом слоге, но я уже привык.

Встречавшие приятно улыбнулись мне. Я улыбнулся им.