Допев песню, скоморох снискал одобрительный гул и, поклонившись, запел еще одну, глумливую. Глумился над жадными монахами, что в одной части аудитории вызвало негодование, а в другой, напротив, самое горячее одобрение. К той, второй, части относились и Иван с расстригою. Расстрига – понятно почему, а Иван давно уже судился с монахами Ферапонтова монастыря, зарившимися на его рощицу.
Снова поклонившись, скоморох, подставив шапку, прошелся вдоль столов. Монеты звенели щедро! Ну конечно, не все серебришко, больше медь, но все-таки...
– Ну а теперь кто меня перепоет-перепляшет? – осторожно поставив шапку на лавку, лихо подмигнул лицедей. – Кто сможет, тому и шапка! Выходи, не журись, православный люд.
Раничев ухмыльнулся. Петь он любил и пел хорошо, уж по крайней мере куда как лучше этого скомороха, да только вот на люди себя выставлять не очень-то охота было. То ли стеснялся, то ли выпил мало. Скорее – первое, что и говорить, не к лицу знатному боярину тягаться со всякими там скоморохами!
Иван с любопытством оглянулся назад, на верных своих слуг:
– Перепоете?
– Перепеть – не знаю, – с осторожностью вымолвил Пронька. – А вот переплясать – точно перепляшу.
– Давай, давай, – подзадорили его соратники. – Шапку выиграешь, богатых подарков зазнобе своей купишь.
– А, лиха беда начало! – Пронька выскочил из-за столов, подбежал к скомороху и, шмякнув шапку об пол, прошелся в пляске, хлопая себя ладонями по каблукам.
– Молодец, паря! – закричали отовсюду. – Давай, не посрами родной Угрюмов-град!
Юноша поклонился и, кивнув музыкантам, подмигнул певцу:
– Ну?
Тот осклабился, выставив вперед ногу, заложил руки за спину.