Теперь, когда Руси больше уже ничто не угрожало, зарок мудрого волхва потерял всякий смысл — но вот поди же ты, не забыл про него чародей, продолжают посещать Лютобора давнишние нехорошие мысли.

С мыслями о своем учителе и простоял Андрей Зверев всю службу в отстроенной на проклятом когда-то холме бревенчатой церквушке, пропустив мимо ушей всю службу, лишь крестясь машинально и кланяясь в те моменты, когда так поступали все вокруг. Он даже не сразу заметил, что отец Ион вдруг решил дополнить службу горячей проповедью, пересказывая и без того известную всем беду с очередным неурожаем, обрушившимся на Русь и не миновавшим его княжество.

— Господь кару на нас обрушил, люди православные, хлеба нас лишает насущного, знак о недовольстве своем подает…

Это было правдой. Ни рожь, ни тем более пшеница год за годом не желали вызревать в его владениях: вымерзали из-за слишком поздних и слишком ранних холодов, урезавших и без того не жаркое лето всего до пары месяцев в году. Смерды перебивались с брюквы на репу да с капусты на гречку. Ну и, словно в насмешку, в теплых ямах, выстеленных навозом и прикрываемых на ночь рогожами, на редкость щедро уродились огурцы. До них ночные заморозки, убивавшие хлеб, не добирались. Днем же солнце сияло, словно на южном курорте — и огурцы перли, как опята на перегнившем березовом пне.

— …отвернулся Вседержитель небесный от земли русской, на коей многие забыли о жертве его, вновь идолам поганым кланяться начали, волхвование вспомнили, веру истинную отринули… — продолжал горячее обличение батюшка, и Андрей начал понимать, в чей адрес бросает он свои намеки.

— Истинно так, братья! — громко и решительно прервал он попика. — Лишения Господь посылает нам для испытания твердости веры нашей и готовности следовать заветам его не токмо в час сытости, но и в дни бедствований.