Сегодня в этом зале было сравнительно пусто и тихо. Адвокат, прокурор, обвиняемая и пара караульных дожидались судью, который мог напугать кого угодно своим лицом, похожим на подтаявший холодец. Казалось, он мог в любую минуту потечь.

Прокурор толкнул локтем адвоката и, пожав плечами, сказал:

— К чему эта официальность? Этого я не пойму. Могли бы побеседовать с судьей в его хоромах или совещательной комнате. — Кивком головы указав на подзащитную за стеклом, Беркович выразительно сказал: — Одержимые не помнят, что с ними было. — Не дождавшись реплики адвоката, прокурор передал ему свой кейс со словами: — Подержи. Мне нужно в туалет сбегать.

— У тебя столько дел…

Алексей Николаев проводил его взглядом и снова сосредоточился на высокой спинке судейского стула. Ему оно не раз представлялось электрическим, и он в этом видел что-то вроде баланса. Собственно, судье в повязке на глазах по фигу, на чем он сидит и во что одет.

— Что наша жизнь? — задался он вопросом. — Игра. В теннис. Меньше. Ровно. Больше. Снова ровно. И снова меньше. И снова ровно.

Судья и прокурор появились одновременно. Беркович присоединился к адвокату, демонстративно вытирая руки носовым платком («Я чист»), первый занял место за столом.

— Объясните суть вашего обращения к суду, — раздался его чуть надтреснутый голос.

— Прошу ознакомиться с жалобой на незаконное применение органом расследования заключения под стражу Ирины Бекатору в качестве меры пресечения. — Николаев избегал называть подзащитных своими подопечными, оперировал только именами. — Я прошу мерой пресечения избрать подписку о невыезде.

— Конечно. Прокурор? — Судья приподнял бровь, требуя ответа.

Беркович развел руками:

— Я не вижу нарушений со стороны следствия и прошу оставить меру пресечения прежней.