Самолета уже нигде не было видно, и Сальвадор откуда-то знал, что на него не следует терять время. Облака были и сверху, и снизу, снизу их было больше, они были расцвечены оттенками оранжевых и красных тонов и лежали в спокойном вечернем свете, похожие на поверхность земли. Они почти не приближались, и Сальвадор совершенно отчетливо осознал, что ничего в этом небе не может принести ему вреда, когда он с небом один на один. Эта мысль была сумасшедшей, и еще совершенно детская мысль крутилась где-то на краю сознания: сознание своей необычности, как в те дни долгих одиноких зимних скитаний по подмосковным лесам без всякой нормальной цели и смысла, и невозможности хоть что-то найти для себя среди людей и вещей. И еще одна, более разумная истина звучала: о том, что каждый убитый считал себя бессмертным, но все они были неверными, и их надлежало изгнать из сознания, а правильной была та, первая. И вдруг все они исчезли, внезапно возник свист в ушах, как будто его сразу включили, и мозг стал работать ясно и четко. Раз уж ты здесь, старайся до конца. Два главных врага: декомпрессия и мороз. Он подтянул ноги к животу, придавив пальто еще и локтями, и плотно закрыл лицо руками, опустив голову. Оказалось, что еще можно смотреть между пальцами, не раскрывая широко глаза. Он понятия не имел, сколько времени займет падение, но надеялся, что еще успеет сориентироваться. Казалось, он сам превратился в компьютер. Его обрадовало, что земля приближалась медленнее, чем он думал сначала. С одной стороны, упасть нужно как можно быстрее, иначе успеет выделиться растворенный в крови азот, с другой стороны уменьшить скорость при ударе. Вокруг уже ничего не было видно, мимо проносился туман - те самые нижние облака, и вот они внезапно закончились, и далеко внизу стал виден темно-зеленый лес, постройки и заснеженные поля закатных цветов. Сальвадору каким-то образом удавалось не вращаться, он летел, лишь слегка меняя положение, и одежда все еще не была сорвана.