– И самим себе «браслеты» надеть? – спросил Ржавый.

– Можете друг другу. – Улыбка мужика стала чуть шире.

Он достал из кармана три пары одноразовых пластиковых наручников.

И все-таки что-то в его лице было не так. Не в улыбке, понял Евсеич, а в лице. Во всем лице. Или в какой-то его черте.

Николка матерится, не переставая, Ржавый дергает заевшую застежку на лямке, а Евсеич смотрит в лицо этому уроду… Уроду.

Ржавый с хрустом уронил свой тюк назад, в кусты. Застонал, выпрямляя спину.

Николка сбросил тюк легко, словно и не тащил его Бог знает сколько. Но материться не перестал. И ведь сколько времени не использовал такого словарного богатства! Евсеич даже не подозревал, что Николка может так затейливо выражаться.

И напрасно мужик так уверенно держится.

Вот сейчас двое из трех уже не обременены поклажей, могут двигаться, могут какой-нибудь фокус выкинуть. Они стали гораздо опаснее, чем две минуты назад. То, что они бросили оружие, еще ничего не значит.

Вот Евсеич, например, не то чтобы готовился к такой вот встрече, но на всякий случай имел запасной вариант… Для Николки и Ржавого какая, блин, разница, в кого стрелять – в своего знакомца или вот в этого урода…

Первым все-таки выстрелил Николка. Евсеич так убедительно демонстрировал свою покорность, что отвлекся и не заметил, откуда Николка достал оружие. Может, из рукава. Ржавый свой запасной пистолет рванул из-за спины, из-за воротника. И тоже выстрелил, с запозданием, может, в полсекунды.

Но – с запозданием.

Николка, кстати, тоже не попал. Мужик оказался прытким. Вот только стоял прямо перед ними, а потом вдруг исчез, отлетел за дерево. Дерево приняло в себя три из четырех пуль. Что ему станется, дереву.

Ржавый метнулся вправо вдоль кустов. Николка – влево. И каким бы шустрым ни был их противник, спрятаться за одним деревом сразу от двух смекалистых парней он не сможет.