- Ну и что? Обыкновенный мужик в ситцевой рубахе навыпуск.

- А это, мой милый, первый секретарь обкома Костров.

Водитель рванулся к двери.

- Не спеши. Еще наглядишься, если не страшно.

- Тот самый?

- Неужто не узнал?

- Моложав очень. А ведь мы с ним ровесники. Да и видел он меня только в землянке, когда нас с тобой допрашивал. Откуда мы и чем удостоверить можем, что именно этот отряд и разыскивали. У тебя хоть бумажонка была подтвердила, а мне рассказик твой помог, где ты партизанские подвиги мои расписывал.

- Так ведь ты же с его десяткой шел. Может и вспомнить.

- Впереди я шел, а он сзади. Проверочку устраивал.

Когда Костров с Вагиным уехали, а Бурьян поднялся к себе в прокуратуру, оба дружка, наблюдавшие за ними из "обжорки", пошли к стоявшему по соседству грузовику. Оба молчали. Только водитель спросил:

- На сплав?

- Куда же еще? На заводе мне делать нечего.

Поехали. Разговор не клеился, пока Фролова не прорвало:

- Что-то неспокойно у меня на душе, старый бродяга.

- А душа-то у тебя есть? - усмехнулся водитель. - Если говорить правду, нас обоих тревожит одно. Мертвецы оживают, а живые вороги помнят.

- Ты о Глебовском? Так его дело вот-вот передадут в суд.

- А суд, предположим, оправдает.

- Не будет этого, - отмахнулся Фролов. - Дело чистое. Не подкопаешься.

- Как сказать. Костров близкий друг Глебовского, а сам он, по сути дела, хозяин области. И суд и уголовка у него под мышкой. Вот и вернет суд дело Глебовского на доследование. Ты нового следователя не знаешь, а я его в город привез. С ним-то Костров и торчал у машины. Мне - что, меня теперь и родная мать не узнала бы: рожа у меня другая, никакой косметики не требует. А у тебя, мил друг, как у Чичикова, - "мертвые души", и ОБХСС, наверно, уже к ним принюхивается. Смываться надо нам обоим, и фамилию придется переменить. Мне-то не требуется: был Мухин, а теперь Солод Михал Михалыч.