– Я должен… увидеть тебя. – Борису казалось, что каждое слово он взвешивает на невидимых весах, всякий раз опасаясь, что именно оно окажется лишним.

– Зачем? – В ее глазах под непослушной челкой застыла упрямая решимость ничему не верить, ничего не понимать, только раз за разом повторять: «Зачем?»

Зачем? В самом деле, зачем? Может быть, как раз для того, чтобы собраться вместе и сообща решить наконец, зачем… пока он не выбросил этот никчемный вопрос из своего лексикона.

– Светик…

– Что Светик?

– Я хочу… вспомнить… как пахнут твои волосы.

Борис ждал. Ему нечего было добавить. С учетом его положения, он и так сказал больше, чем мог.

– Волосы? – Носик по ту сторону экрана недовольно сморщился.

Вообще-то это был хороший признак.

В самолете он долго вытирал вспотевший лоб и по-младенчески лепетал:

– Ма… ма… – благодаря Бога, что именно сейчас Света решила удалиться в конец салона и потому не видит его позора.

– «Мартель»? Или «Реми Мартин»? – переспросила вечно улыбающаяся стюардесса, и еще ниже склонилась над креслом странного пассажира. – Или, может быть, «Мартини»? – и легкий скепсис, проступивший в уголках губ, лучше всяких слов сказал, что она и в последнем случае уважает выбор Бориса, но лучше все-таки вернуться к коньякам. – Маленькую «Хеннесси»?

И ни тени раздражения ни в лице, ни в интонациях. Неудивительно, подумал Борис. На то она и стюардесса, чтобы быть готовой к любым неожиданностям. Даже к тому, что какой-нибудь переволновавшйся пассажир внезапно опознает в ней свою мать.

– Вот это! – наконец догадался сказать он и просто ткнул пальцем в нужную бутылку, так что столик на колесиках весело зазвенел.

– Это?

– Да, – буркнул Борис и отвернулся к иллюминатору.

Черт с ними, с дорогими сортами коньяка, с досадой думал он, пусть катятся с мелким дребезгом вслед за отлетающими вальдшнепами под звуки валторн – но этим утром он остался без «галстука»!