Если, однако, мы пытаемся втиснуть Космос в категорию технологии, и, таким образом, приравнять его к устройству, производящему на периферии постоянных звёзд жизнь, то этому противоречит разрушительная бурность космических превращений. Если даже жизнь может возникнуть на миллионах планет, то уцелеть она сможет на небольшой их части, ибо почти каждое вторжение Космоса в ход эволюции жизни равносильно её гибели. Таким образом миллиарды навечно мёртвых галактик, триллионы разорванных взрывами звёзд, множество сожжённых и замерзших планет являются непременным условием прорастания жизни, которую убьёт потом в одно мгновение одна вспышка центральной звезды - на планетах менее исключительных, чем плодоносная Земля. И, таким образом, Разум, созданный благодаря этим свойствам материи, которые возникли вместе с миром, оказывается жалким недобитком всесожжений и сокрушений, уцелевшим благодаря редкому исключению из правила деструкции. Статистическое неистовство звёзд, миллиарды раз терпевших неудачу, чтобы один раз породить жизнь, миллионы видов которой убивались, чтобы один раз получить плоды, было предметом, который изумлял Крива, как раньше предметом беспокойства Паскаля была бесконечная тишина этих неизмеримых пространств. Мы не удивлялись бы миру, если бы могли признать жизнь случайностью ad hoc (специально для данной цели - лат.) возникшей благодаря закону больших чисел, но без подготовки, о которой свидетельствуют условия космического начала. Мы также не удивлялись бы миру, если его жизнепорождающая сила была бы отделена от его разрушительной силы. Но как мы должны понимать их единство? Жизнь возникает от гибели звёзд, а Разум - от гибели жизни, ибо он обязан своим возникновением естественному отбору, то есть смерти, совершенствующей уцелевших.