Первые роды прошли тяжело, женщина потеряла много крови, пришлось спешно сшивать разорванные ткани. Сейчас, слава богу, она переселилась обратно, к мужу. Я навестил ее утром, занес бутыль с травяным отваром, а мужа строго-настрого предупредил, что если еще раз погонит к колодцу за водой — прибью. И я, и он знаем, что не шучу, были уже случаи. Мы, парни из Сибири, можем постоять за себя и за пациентов. Говорим мало, бьем больно, а на тех, кто не соблюдает лечебный режим, — глядим исподлобья.

Я с тяжелым вздохом присаживаюсь на скамейку перед хижиной. Надо взять себя в руки, ну же, встряхнись! Ближе к вечеру появятся пациенты. Кому-то надо снять швы, кто-то попросит совета, некоторые зайдут просто поболтать. Я долго кипячу инструменты, тщательно готовлю мази и отвары, стараюсь с головой уйти в заботы, чтобы забыть сегодняшнее утро, но отчего-то не получается. Первым сегодня, как обычно, приходит Жан. Бедолага уже месяц жалуется на несварение желудка, травяные настойки ему заметно помогают, ведь готовлю я их на недурном бренди.

— Объясни мне, как другу, — пыхтит он густым пивным ароматом прямо в лицо, — ты католик или нет?

— Разумеется, — обижаюсь я. — А ты сам-то?

Этому хитрому приему — отвечать вопросом на вопрос я научился у народного героя России Штирлица. Очень действенно, между прочим.

Жан на минуту сбивается, громко чешет лохматый затылок, но тут же вспоминает, зачем пришел.

— Ты брось эти дворянские штучки, — обиженно заявляет он. — Я вот к чему: больно ты не по-нашему себя ведешь!

Я настораживаюсь:

— Как это?

— А так! Зачем ты все время в воде плещешься? Ребята уже думают, что ты — русал!

— Кто-кто?

— Не кто-кто, а русал! Муж русалки, баба такая водяная, с хвостом. Она еще лунными ночами мужчин подманивает. Говорят, сладкая — аж жуть!

— Тогда не понял, — признаюсь я. — А что мужики-то волнуются? Уж скорее бабам надо переживать, русал я там или нет, а может, у нас тут в лагере завелись какие-нибудь грязные мужеложцы?