С парома под шум и ругань съезжали повозки. Потом начали грузиться те, что ждали груженные овощами. Мари заплатила за проезд кряжистому бородатому паромщику, увернулась от лапы, норовившей шлепнуть пониже спины, и потянула сестру на паром.
— Да приди же в себя, Дарья! Нашла время капризничать.
Капризничать Даша не хотела. Она вообще ничего не хотела. Ничего-ничего-ничего. Села у борта, обхватила руками колени, чтобы гребцы не заглядывали под слишком короткую юбку. Дичь. Варварство. Воняет навозом, конским и человеческим потом. Занозы крутом. У гребцов сквозь дырявые штаны стыд виден. Средневековье. Сожгут как ведьм. A-а, не все ли равно? Качнуться бы через невысокий борт да в воду. Только не утонешь ты, Дашка. Плаваешь чересчур хорошо. Нет, ты быстрее с ума сойдешь, чем утонешь. Как можно жить без Москвы, без родителей, без зубной щетки? Без телефона.
Сквозь навернувшиеся слезы Даша покосилась на сестру. Машка сидела с мальчишками, на широком носу парома, оживленно болтала. Отпихнула норовящую лечь на бедро наглую руку. А ведь она ноги нарочно показывает. Естествоиспытательница проклятая — изучает, такие же здесь парни или им, средневековым, что иное подавай? И ведь не пропадет, Мария Георгиевна. Вон как на нее мальчишки пялятся. Да что мальчишки, все мужики живо интересуются теми ногами исцарапанными, бесстыдными.
Даша отвернулась и принялась смотреть в воду. Неудержимо текли слезы. Ну не может же за сутки жизнь так измениться?! Разве способен человек такое пережить и с ума не сойти? Ладно — Машка, она всегда не головой, а иным местом думала. Мама вечно так говорила, когда психовать на сестру начинала. Ах, мама, мама…