— Не твоего ума дело! Отпускай, сказываю!

— Я — Олег Иваныч. Гришаня, чаю, рассказывал?

— Рассказывал. А не врешь?

— Ну, блин. — Олег Иваныч почесал затылок. — У Гришки родинка под левой лопаткой, так?

— Ну, так, — подумав, согласилась девчонка и покраснела.

— Может, в избу пройдем все-таки? Не май месяц.

Ульянка посторонилась, опустив самострел, и Олег Иваныч, пригнувшись, вошел в жилище. За ним последовала и сама хозяйка, колдунья Игнатиха, ведомая бдительным Олексахой.

— Что с батюшкой? — Ульянка схватила за руку усевшегося на лавку Олега Иваныча. Ничего не отвечая, тот внимательно рассматривал внутреннее убранство избы. Закопченные стены, такой же потолок — избенка была курной, — узкое, едва пропускающее свет оконце, затянутое бычьим пузырем. По стенам висели пахучие пучки трав, выделанные беличьи и куничьи шкурки, в углу — к удивлению Олега — икона Параскевы Пятницы. Пятницы… Где-то уже слышал Олег Иваныч про пятницу-то… В центре, в очаге, сложенном из округлых речных камней, весело пылало пламя.

— Плохо дело с батюшкой-то твоим, — в ответ на Ульянкины мольбы молвил Олег Иваныч. — Пойман и в поруб посадничий брошен! Ну не реви, не реви, не надо. — Он ласково погладил плачущую девчонку по голове. — Слезами, сказывают, горю не поможешь. Хозяйка, может, угостишь чем?

Выпущенная из цепких рук Олексахи колдунья, поворчав, поставила на стол глиняный кувшинец с исполненным квасом. Хороший напиток, хмельной и нa вкус приятный.

— Короче, нельзя Ульянке тут оставаться. Сыщут!

— Да как сыщут-то?

— Как, как… Как мы отыскали. Бежать ей надо, бабуся! И чем скорее — тем лучше. Иначе и ее пытать будут. На Москве сестрица есть, батюшка сказывал?

— Так. Гликерья. За Нежданом, двора постоялого держальщиком, замужем, — кивнула Ульянка.

— Примут сестрица-то с держальщиком?