Когда вырастешь, девка,

Отдадут тебя замуж.

В деревню большую,

В деревню чужую,

Мужики там все злые,

Топорами секутся…

— К утру на Москву готова будь, девица, — с ходу сообщил Олег Иваныч, вытащил из калиты на поясе березовую грамоту, писало. Нацарапав буквицы, протянул Ульянке: — Куда подойти, тут сказано. Читать умеешь ли?

— Смеешься, господине? С батюшкой как?

— Да как… — Олег Иваныч запнулся. Отрубленная голова вощаника Петра с утра уже украшала посадничий двор. Ладно, нечего девку расстраивать, все одно уж.

Так и не ответил ничего, Игнатиху-бабку позвал:

— Дело к тебе есть, Марта Игнатьевна, у товарища моего.

Сладились быстро — за полденьги получил Олексаха полный набор колдовских зелий — от порчи, от сглазу, от приворота и даже от возможных превращений в собаку. Последнее зелье взял так, на всякий случай, мало ль, сгодится когда…

Выйдя на улицу, вскинулись в седла. Помчались во всю прыть. На Московскую дорогу сворачивая, не удержал скакуна Олексаха — сшиб на ходу человека в полушубке волчьем, посередке к мосту чрез ручей шел тот, не торопясь особо. Ну и поделом, что сшиб, не фиг посередине улицы шастать, честным людям путь загораживать! Главное, не насмерть чтоб… Да нет, вроде вон, в сугробе шевелится…

— Ах, вы ж, песьи дети, да чтоб вам! — выбравшись из подтаявшего сугроба, пришедший в себя прохожий обрушил на незадачливых всадников потоки отборных ругательств, периодически, с большим знанием дела, перемежая ругань проклятиями, тоже отборными. Где и научился-то?

Что-то знакомое почудилось Олегу Иванычу в его согбенной, но еще крепкой фигуре. Глянул внимательней… Боже!

— Батюшки, никак Пимен-отче!

— Обознался ты, человече, — сразу же отвернулся прохожий. — Какой я тебе Пимен?

— Не обижайся, прошу. Пойдем лучше винца с нами выпьем.