Небо в этот час было прозрачно-голубым и бездонным. Легкий ветерок поднимал на поверхности поля золотую рябь. Воздух был пронизан утренними солнечными лучами; воздух жил какой-то своей особой и загадочной жизнью, наполненной тихим звоном множества крылышек и мягким жужжанием.

- Я думаю, вы не пожалеете, что сюда приехали, - не оборачиваясь, сказал Гелий. - Неделю во всяком случае как-нибудь выдержите.

- Выдержим и больше, - пообещал Кирилл.

- А сейчас программа такая. Я буду рисовать, а вы пока гуляйте, купайтесь, загорайте. Здесь никого нет, ты, Кирилл, можешь быть спокоен: ни интервью, ни автографов, ни разговоров. Устал небось? Ты ж у нас теперь, ну как кинозвезда, как эстрадный певец.

- Теперь, бывает, хоть маску надевай, - беззаботно ответил Кирилл. Вот художнику, даже такому знаменитому, как ты, куда проще. Никто не знает, какой он из себя, видят только его картины.

- А автопортреты? - спросил Гелий.

Лукаво прищурясь, Кирилл осмотрел клетчатую, в старой ковбойке, широкую спину знаменитого художника Гелия Команова и сказал:

- Автопортрет - это значит автовзгляд, который, я считаю, почти всегда ошибочен. Верен только взгляд со стороны, и даже не один взгляд, а нечто среднее, выведенное из множества взглядов, потому что...

Он приготовился развивать эту пришедшую мысль дальше - она понравилась ему, - но Таня вдруг возмутилась:

- Рационалист! Математик! Да как ты можешь сейчас об этом говорить!

- А о чем надо говорить?

- Надо молчать! Если нет ничего больше, только вот это, - она сделала такой жест, как будто хотела охватить сразу все: небо, солнце, поле, рощу, речку, воздух, - тогда надо молчать! Молчать и думать о том, о чем никогда не думаешь в городе.