Дела шли так себе. Хотя им хватало, чтобы не умереть с го-лоду и даже понемногу откладывать на черный день, но о том, что-бы покинуть это гиблое, продуваемое всеми ветрами место и перебраться в какой-нибудь городок, не могло быть и речи.

Горивек смирился, топя накатывавшие на него время от времени волны боли и обиды в вине. Неудачник навсегда останется неудачником.

А неделю назад и жена, и малютка-сын — свет очей, надежда и радость — вдруг слегли. Страшный жар не спадал ни на миг, ка-шель, рвавший душу и грудь на части, постоянно гремя среди холо-да стен, уже переходил в хрип и тихий, бессильный плач. Никакие отвары, лекарства, молитвы и обереги не помогали. Один из немно-гих путников, спешивших вернуться домой до наступления зимы, все качал головой, а, потом, уходя, велел к кон-цу недели справлять покрова и звать священника.

"Ветер и холод, — все повторял он. — Они пришли им в грудь, чтобы возвести из камней угасающей души ледяной дворец смерти".

Сначала Горивек не хотел верить, не мог заставить себя даже подумать о том, что он останется совсем один. Трактирщик слезно умолял путника, видно, сведущего во врачевании, помочь, но тот лишь безнадежно качал головой, обещая рассказать обо всем первому встречному священнику, чтобы души умирающих не остались без проводника.

С каждым днем больным становилось все хуже и хуже. Малыш уже перестал вздрагивать от прикосновения холодных рук отца. У него больше не было сил плакать. Он лежал, скользя ослеп-шим взглядом по окружавшим его предметам, ничего не узнавая. Мать, держась из последних сил, беззвучно плакала, видя, как стра-дает ее ребенок и, зная, что ничем не может ему помочь. Но в ее воспаленном взгляде мерцавших в темноте глаз не было ни укора, ни мольбы… только грусть — боль расставания перед долгой разлу-кой.

А Горивек, проклиная судьбу, во всем винил лишь себя. Будь он удачливее, его родным не пришлось бы замерзать в крошечном трактире на безлюдной дороге.