Вследствие неправильного воспитания в раннем детстве у меня не развита склонность к обычному светскому общению. Ах, я стараюсь скрывать это, но обычно ощущаю себя одетым в стальные доспехи… будто мышцы моих рук, скажем, отстоят на огромном расстоянии от меня самого. И только когда… ну, иногда я чувствую себя действительно представителем рода человеческого. Тогда меня переполняет искреннее счастье. Нечто шипучее проходит по моим жилам теплым светом и приятной дрожью, убеждая в существовании сил, на отсутствии которых я буду настаивать всегда, даже сейчас.

Милли, удивленная столь длинной тирадой, открыла рот, затем проговорила:

— Фрэнк, вы так искренни! И видите, поделиться не так уж трудно, верно?

Кафка вздохнул.

— Наверное, нет, к чему бы это ни привело. Ты должна признать, что если я и не всегда приятен, то стараюсь хотя бы быть сносным.

Милли обняла Кафку, который стоял прямо, как садовый колышек для бобового растения.

— Не переживайте, Фрэнк! Все мы временами чувствуем себя зверями в клетке!

— Не до такой степени, как я. Во мне живет чужак, спрятанный столь же умело, как лицо из деревьев на картинке-головоломке для детей.

Отпустив Кафку, Милли отступила назад.

— Гм, странное самоощущение, Фрэнк. Но все же вы поведаете мне о своем бытии?

— Конечно.

Разорвав цветную бумагу и ленту, Кафка аккуратно открыл коробку. Достал из ватного гнезда резную фигурку.

— Какая прелесть, Милли. Полагаю, это статуэтка для моего письменного стола.

— Знаете, кто это?

Кафка равнодушно повернул предмет в руках.

— Очевидно, какая-то птица. Ворона?

— В общем-то галка. Как будет галка по-чешски?

— Думаю, ты сама знаешь, Милли. Дома мы говорили кавка.

Улыбаясь, словно ей вручили главный трофей, Милли повторила:

— Кавка.

Затем она тревожно замахала руками, нежно каркнула и подмигнула.