Роув улыбнулся. Его улыбка была полностью изолирована от остальной части лица, жила сама по себе. Взгляд Роува скользнул по салону, по группам самых разнообразных, но, безусловно, известных и очень-очень важных людей. Взгляды, тайком устремленные в его сторону, неизменно гасли. Его судьба решена: этого Лазаря больше не пригласят ни на одну проповедь.

- Я хочу танцевать, - сказала Мишель.

- ...хорошо.

Она взяла его за руку, и они прошли мимо гостей через французское окно в следующий павильон. Окно было открыто, но децибелы "Дицибелов" не проникали в другие помещения, и они не слышали их до тех пор пока не вступили в павильон, ограниченный незримым акустическим полем. И сразу же после этого погружались в музыку, громкую, резкую, полную пульсирующего ритма, льющуюся из дюжины невидимых динамиков, как казалось не имеющую ничего общего с самими музыкантами, полностью обнаженными, с телами, окрашенными в голубой тон, стоящими на платформе возле парапета и истязающими свои гитары.

Мишель повернулась к нему, и они отдали свои тела во власть ритму. Выдохнув, она сказала ему (крикнула, потому что иначе бы он не услышал):

- Вы танцуете так, словно все время жили за Земле.

- Все вернулось.

Они двинулись вглубь, в толпу извивающихся тел.

- Вам, наверно, не хватало танцев и музыки? - спросила Мишель.

- Нет. Мне кажется, танец доказывает, что если следовать теории происхождения Дарвина, то мы произошли от змей, а не от обезьян.

- Возможно. Но каким образом еще можно выразить свое тело, только в кровати?

Роув ничего не ответил. Музыка налетала на них со всех сторон, терзала уши, но все равно казалась ему отстоящей от него на многие сотни световых лет. Мишель тоже находилась от него на много сотен световых лет. Но почему? Он ведь не шизофреник. Его пытались признать сумашедшим, и довольно настойчиво, но это не получилось. Он здоров, также как и они.