- Хм, такие строгости... и в такое время?
- На знаке было указано время? - спросил полицейский.
- Нет. Э-э... я хотел сказать, что вообще не видел никакого знака.
- В самом деле?
Мистер Кетчум почувствовал, как на затылке у него приподнимаются волосы.
- Э-э... послушайте... - вяло отважился он, но тут же замолк и уставился на полицейского. - Можно обратно мое удостоверение? - наконец произнес он, видя, что полицейский молчит.
Полицейский неподвижно замер, ничего не отвечая.
- Можно? - начал мистер Кетчум.
- Следуйте за нашей машиной, - резко проговорил коп и двинулся прочь.
Озадаченный, мистер Кетчум уставился ему вслед. "Эй, подожди!" - едва не вырвалось у него. Ему не вернули водительское удостоверение. Неожиданно мистер Кетчум ощутил холодок в желудке.
- Что происходит? - пробормотал он, наблюдая, как полицейский садится обратно в машину. Патрульные медленно отъехали от тротуара; фонарь на крыше снова завертелся.
Мистер Кетчум тронулся следом.
- Смешно, - вслух произнес он. - Они не имеют права так поступать. Разве сейчас средневековье! - Его толстые губы сложились в иззубренную усмешку.
Через два блока полицейский автомобиль повернул. Свет фар скользнул вдоль стеклянной витрины; размытые дождями буквы складывались в тусклую надпись: "Бакалея Хэндса".
На улице не горело ни одного фонаря; темнота создавала впечатление бесконечного подземного туннеля. Впереди светились только огни патрульной машины; позади нависала непроглядная тьма.
"Достойное завершение дня, - подумал мистер Кетчум. - Быть оштрафованным за превышение скорости в деревеньке Захария". Он помотал головой, тихо постанывая. Почему он не остался в Ньюарке? Весь отпуск спал бы допоздна, ходил бы в кинотеатры, ел до отвала и смотрел телевизор.
У следующего перекрестка патрульная машина свернула направо, затем - через квартал - налево и остановилась. Мистер Кетчум затормозил, когда полицейские погасили задние огни. Ситуация была нелепой, словно дешевая мелодрама. Они вполне могли оштрафовать его на главной улице. Мешал деревенский склад ума: для этих полицейских унижение чужаков было чем-то вроде самоутверждения.