Судно, шедшее из Кале в Дувр, было переполненным и грязным — и никакой возможности укрыться от застарелого зловония мочи, пота и дохлой рыбы. Но я радовался уже тому, что несколькими днями ранее своими глазами увидел казнь отчима. Укрывшись в небольшой толпе, я отчаянно желал, чтобы в тот миг, когда голова его опустится на плаху, он посмотрел в мою сторону, — и он действительно меня заметил; в тот краткий миг, когда взгляды наши встретились, я испугался, что от страха он не узнает меня. Хотя по спине у меня бежали мурашки, я был доволен, что он сейчас умрет. И на все последующие века запомнил я, как топор опустился на его шею, — стремительное падение лезвия, вздох толпы, к которому примешались одобрительные возгласы, и то, как шумно блевал какой–то парень. Помню, лет в 115 мне довелось услышать, как Чарлз Диккенс читает выдержки из своего романа, в котором описывалась сцена гильотинирования, и я не выдержал и ушел: столь гнетущими были воспоминания о том дне, веком раньше, столь ужасна была память об отчиме, улыбнувшемся мне за секунду до смерти, хотя и гильотину–то ввели только во времена Революции, лет на тридцать позже. Я помню, каким холодным взглядом пригвоздил меня прославленный романист, быть может, решив, что я осуждаю его произведение или нахожу его скучным, что было никак не возможно.

Нашим новым домом я выбрал Англию, поскольку остров этот никак не связан с Францией, — мне нравилась мысль оказаться в независимом, обособленном месте. Путешествие было недолгим, по большей части я нянчился с пятилетним Тома — его всю дорогу мутило, и он пытался извергнуть содержимое желудка, в котором и так уже ничего не было, за борт судна. Я перенес брата к поближе к поручням и усадил так, чтобы ветер овевал его лицо, надеясь, что свежий воздух хоть как–то поможет ему, — и тут заметил Доминик Совэ, стоявшую в нескольких шагах от нас: ее густые темные волосы развевались на ветру, и солнце играло в них, а она смотрела в сторону Франции, вспоминая собственные беды.