Но одну борозду на лице Годарса проложили не годы — шрам, пересекавший левую щеку, оставил шамшир разбойника-хамора. Сам шрам скрывала густая борода, но, подобно ганату, чье русло обозначалось на поверхности полоской зелени, он напоминал о себе полоской яркой седины. Абивард завидовал и этой отметине.
— Так кого ты благословлял? — спросил Годарс.
— Никого, отец, — ответил Абивард. — Просто подумал о Четырех, вот и осенил себя их знамением.
— Умница, умница. — У отца была привычка повторять слова. Барзоя, мать Абиварда, и другие жены дихгана постоянно подтрунивали над ним по этому поводу.
Насмешки эти он воспринимал добродушно, а раз даже пошутил: «Вряд ли всем вам жилось бы веселее, не будь у меня привычки повторяться».
— Если я попрошу Четырех благословить что-то на нашей земле, наверное, надо просить благословить стада, — сказал Абивард.
— Лучше и не придумаешь. — Годарс отечески хлопнул сына по плечу. — Без них мы были бы бедны; да что там бедны — чтоб ворам-степнякам такой бедностью подавиться! — мы были бы мертвы.
— Знаю.
Поодаль от реки и от ганатов земля пересыхала и лишь в редкие годы давала урожай. Так было почти на всем плоскогорье. Правда, после весенних дождей холмы и долины покрывались травой и невысоким кустарником. Самые стойкие растения доживали до следующей весны и служили пищей овцам, коровам, лошадям и верблюдам. А от тех, в свою очередь, зависело существование дихганов — низшей знати, а также их чад, домочадцев, подворий, крепостей и деревень.