Но одну борозду на лице Годарса проложили не годы – шрам, пересекавший левую щеку, оставил шамшир разбойника-хамора. Сам шрам скрывала густая борода, но, подобно ганату, чье русло обозначалось на поверхности полоской зелени, он напоминал о себе полоской яркой седины. Абивард завидовал и этой отметине.

– Так кого ты благословлял? – спросил Годарс.

– Никого, отец, – ответил Абивард. – Просто подумал о Четырех, вот и осенил себя их знамением.

– Умница, умница. – У отца была привычка повторять слова. Барзоя, мать Абиварда, и другие жены дихгана постоянно подтрунивали над ним по этому поводу.

Насмешки эти он воспринимал добродушно, а раз даже пошутил: «Вряд ли всем вам жилось бы веселее, не будь у меня привычки повторяться».

– Если я попрошу Четырех благословить что-то на нашей земле, наверное, надо просить благословить стада, – сказал Абивард.

– Лучше и не придумаешь. – Годарс отечески хлопнул сына по плечу. – Без них мы были бы бедны; да что там бедны – чтоб ворам-степнякам такой бедностью подавиться! – мы были бы мертвы.

– Знаю.

Поодаль от реки и от ганатов земля пересыхала и лишь в редкие годы давала урожай. Так было почти на всем плоскогорье. Правда, после весенних дождей холмы и долины покрывались травой и невысоким кустарником. Самые стойкие растения доживали до следующей весны и служили пищей овцам, коровам, лошадям и верблюдам. А от тех, в свою очередь, зависело существование дихганов – низшей знати, а также их чад, домочадцев, подворий, крепостей и деревень.

Годарс почесал шрам – хотя шраму было уже много лет, он иногда напоминал о себе зудом – и сказал:

– Раз уж ты вздумал молиться, можешь сделать, как я, и попросить Четырех дать нам еще один мирный год на северной границе. Может быть, если мы оба помолимся, они услышат наши молитвы. – Лицо его посуровело. – А может, и не услышат. Абивард поцокал языком: