Рядовые, рассевшись по стульям-шатунам вдоль стен спортивного зала, во все глаза смотрели на завозную диву в белых, расшитых искусственным жемчугом сапожках и островерхом картонном кокошнике. Писклявым девчачьим голосом она читала со сцены поздравления от горсовета, тревожно косясь на баскетбольную корзину - ее истрепанные вервии она во время декламаций Деда Мороза украдкой трогала, вытянув руку.

«Уходит в вечность старый добрый год, шуршит его последняя страница… Пусть лучшее, что было, не уйдет, а худшее не сможет повториться!» - услужливо выдала Сашина память.

За спиной послышался шум двигателя. Из-за покатого склона мебельного склада вынырнули «жигули» первой модели.

- Деньги есть? - спросила Ариша, обернувшись к Саше, когда машина притормозила.

- Неа, - признался он. В его кармане было никак не больше двадцати рублей.

Ариша кивнула. Саша так и не понял, что означает этот кивок -«я так и думала» или «не в деньгах счастье».

Ариша назвала свой адрес. Потом вяло торговалась. Наконец оба залезли на заднее сидение.

- Слюш, такой осадки, да? - проскрипел спереди водитель.

«Как всегда - джихад-такси…»

Пока они ехали к городу, сияющему как будто сквозь слой ваты, шофер плел что-то про зимнюю резину, которая о-го-го сколько стоит. Про внуков, оставшихся в долинах Дагестана, такие озорники.

В салоне «копейки» было тесно. И Саша вновь почувствовал вблизи жар сильного Аришиного тела.

Ариша то и дело отворачивалась к окну, наглухо затканному морозными узорами.

Вначале Саша подумал, ей душно, или просто засыпает от переутомления. Но потом разглядел: она беззвучно плакала. В отблеске встречных фар ее крупные слезы казались ненастоящими, парафиновыми, как в кино. Саша взял ее руку в свою и нежно стиснул.

Одно было утешение - он чувствовал, плачет она не из-за него. Она плачет «вообще».