«Зарей» назывался тепличный комбинат, им владел тот же холдинг, что держал «Сытый-сити». Там выращивали помидоры, огурцы и перцы, которыми круглый год торговала овощная секция. Овощи с «Зари» приходили бледные и плюгавенькие, какие-то недоношенные, не чета турецким и особенно египетским, глянцевым и мясистым. Но девчонки из овощной, с подачи Богдана, принялись рекламировать их как «экологически чистые», «без химии». Продажи пошли - ничто так не тешит русского человека, как подражание европейским бзикам.

- Значит решено: надо похоронить! - подвела черту под дискуссией Серафима. - Вот вы бы, красавицы, и занялись.

- Я не могу, - виновато проблеяла Галинька. - Сегодня в общежитие после двенадцати пускать не будут… На улице, что ли, мне ночевать?

- У Дениски завтра утренник, а мне еще подшивать костюмчик Кота-в-Сапогах. Знакомые дали, но размер большой. - Женя в отчаянии заломила руки.

- Ну, обо мне и речи быть не может. - Охранник со значением хлопнул пятерней по кобуре. - На посту! Вчера, понимаешь, шпана какая-то пыталась залезть в отдел сертификатов по пожарной лестнице… Пришлось вызывать усиленный наряд!

И, как видно, для усугубления произведенного впечатления, Молоштанов напел: «Как много их, друзей хороших… Лежать осталось в темноте… У незнакомого поселка…»

- «…На безымянной высоте», - зачем-то подтянул Саша. - Мой папа эту песню очень любит.

На Сашу вновь посмотрели осуждающе. Будто, в соответствии с неписаным кодексом Молоштанову петь было можно, а ему, Саше - нельзя.

- Вот пусть Саша его похоронит, - предложила Серафима, сурово сдвинув нарисованные брови. - Все-таки мужчина…

- И на «Зарю» ему легче съездить.

- Да вы что - половина двенадцатого! - попробовал отбояриться Саша, хотя и понимал: решение уже принято где-то там, на заоблачной вершине, куда ведут все ниточки. - Нет, ну подумайте… Вот приезжаю я на эту «Зарю», хватаю за грудки в дупель пьяного сторожа и ору: «Пропустите меня, мне надо крокодила похоронить!»