Артистической натурой я себя с самого детства ощущал. Изящество, оно у меня врожденное. И этот, как его, сексапил. Чего-чего, а уж насчет женщин я всегда был в полном порядке. Бывало, погляжу на какую-нибудь подольше не мигая - все, моя.

Взять хотя бы жену полковника. Полковник только за дверь - я к двери, голос страдальческий подаю! Она откроет, меня увидит: "Ах ты мой маленький! Ах ты мой, бедненький! Иди скорей сюда!.." Ну, меня дважды просить не надо, скорбно так погляжу, на ходу уже для пущей жалости мяукну - и сейчас на кухню, где такой аромат упоительный, что на помойке и не снилось. Сижу у полковничихи в тепле, рыбку наворачиваю, колбаску, а то она мне сметанки даст - хорошая сметана, рыночная, - ну, я, натурально, глотаю торопливо: мол, видишь, хозяйка, голодной жизнью живу, мол, дай тебе бог здоровья. А она на меня глядит умильно, приговаривает: "Ах ты мой бедненький! Ах ты мой голодненький! Заморил червячка?" Заморил!.. Налопаюсь так, что уж и соображать ничего не могу, глаза сами жмурятся. Ну, подойдешь к ней, у ног потрешься - она и вовсе размякнет, на руки возьмет. Она молодец, полковничиха, небрезгливая. А то ведь другие, бывало, накормить-то накормят вроде, а потом сразу: "Ну, брысь, пошел! Может, у тебя блохи!.." Зачем же, думаю, именно блохи? Гадость такая. Я не люблю блох. У нас во дворе, конечно, есть которые опустившиеся, но я этого не позволяю, чтоб блохи. Ну и полковничиха не опасалась, не оскорбляла подозрениями. Сядет на диван с книжкой или вязаньем, а меня к себе под бок. Санаторий!.. Ну, полежишь, покемаришь, потом, конечно, на пол спрыгнешь. Она: "Ты проснулся, Гриша? Ах ты, Гриша, Гриша!" (Это меня зовут так - Гриша. Кто назвал, не знаю, но без большой фантазии.) Между прочим, полковника тоже Григорием зовут. Не люблю его! Как-то приходит домой, а хозяйка меня выпустить не успела. Ну он, натурально, в крик: "Это что такое? А ну, марш! Чтоб духу не было!" И еще ногой топнул. Чистый Наполеон. Ну, я для вида ужас изобразил - и вниз по лестнице. И - во двор!